Эпилог — это не послесловие, а отдельный мир. Прошло семь лет после 1812 года: Наташа Ростова стала домашней хозяйкой, которую не узнали бы на её первом балу, Пьер вступил в тайное общество и спорит с Николаем Ростовым о долге перед Россией, а Николай женился на княжне Марье и тянет на себе разорённое семейное хозяйство. Параллельно с семейными историями Толстой разворачивает философский трактат — о свободе и необходимости, о том, почему историки ошибаются, приписывая события воле «великих людей». А заканчивается всё сном маленького Николеньки Болконского, который плачет в темноте и клянётся сделать то, чем гордился бы его погибший отец — князь Андрей.
Эпилог. Часть первая
Глава I
Авторское отступление. Прошло семь лет после 1812 года. Толстой спорит с историками, осуждающими Александра I за «реакцию» двадцатых годов: и либеральные начинания, и Священный Союз вытекали из одного характера. Осуждать человека за отсутствие воззрений, которые появятся через пятьдесят лет, — нелепость.
Глава II
Авторское отступление. Толстой разрушает два понятия историков — «случай» и «гений»: оба маскируют непонимание. Притча о баранах: баран, которого откармливают в особом деннике, кажется стаду гением — пока его не забивают. Вывод: конечная цель истории нам недоступна, и Наполеон с Александром — такие же люди, как все.
Глава III
Авторское отступление. Толстой прослеживает путь Наполеона от безвестного корсиканца до повелителя Европы. На каждом шагу — не воля, а стечение обстоятельств: партии «ухватывались за него», потому что он был нужен для места, которое его ждало. Пока движение масс с запада на восток не завершилось, «случайности» работали на Наполеона; стоило ему дойти до Москвы — посыпались обратные.
Глава IV
Сто дней Наполеона — «последний отплеск» движения на восток. Человек возвращается один, без заговора — и его никто не берёт. Но роль доиграна: на острове он «играет сам перед собой жалкую комедию». Параллельно — роль Александра I: для противодвижения с востока на запад нужен был именно такой человек. Глава завершается притчей о пчеле: конечная цель пчелы не исчерпывается ни одной из наших версий — то же с целями народов.
Глава V
Толстой переходит к судьбам героев. Свадьба Наташи Ростовой и Пьера Безухова — 1813 год. В тот же год умирает граф Илья Андреевич Ростов, раздавленный потерями: гибель Пети, пожар Москвы, разорение. Долгов оказалось вдвое больше имения. Николай Ростов отказался отречься от наследства — принял долги, чтобы не бесчестить память отца. Имение ушло с молотка, Николай поступил на статскую службу в Москве и на скудное жалованье содержал мать и Соню. Выхода он не видел и находил мрачное наслаждение в терпении.
Глава VI
Княжна Марья Болконская приехала в Москву и узнала о самоотверженности Николая — это подтвердило её чувство к нему. Но при встрече Николай был ледяным: он беден, она богата, и он не мог позволить себе сближения. После нескольких визитов Марья поняла причину его холодности и не выдержала — заплакала. Николай бросился за ней, и «далёкое, невозможное вдруг стало близким, возможным и неизбежным».
Глава VII
Осенью 1814 года Николай женился на Марье и перевёз семью в Лысые Горы. За три года расплатился со всеми долгами. Хозяйство стало его страстью: Николай учился у мужиков, ставил старостами тех, кого выбрали бы сами крестьяне, не любил теорий — и мужики долго хранили память о его управлении. Графиня Марья ревновала мужа к этой любви к земле, которую не могла разделить.
Глава VIII
Единственная слабость Николая — вспыльчивость. Однажды он побил богучаровского старосту. Графиня Марья молча заплакала — и Николай дал слово, что это не повторится. Перстень, разбитый при ударе, стал ему напоминанием. Наташа назвала Соню «пустоцветом»: та прижилась к семье, как кошка к дому, — полезная, незаметная, но без собственной судьбы. Лысые Горы отстроены заново — простой деревянный дом, некрашеные полы, мебель из своих берёз.
Глава IX
5 декабря 1820 года. Пьер уехал в Петербург на три недели и задержался на семь — Наташа тревожится. В Лысых Горах гостит отставной генерал Денисов. Николай раздражён, ссорится с Марьей из-за мелочи. Примирение происходит через детей: трёхлетняя дочь Наташа целует отцу руку, он смягчается, обнимает жену. В этот момент приезжает Пьер.
Глава X
Авторское отступление о Наташе-жене. К 1820 году у неё три дочери и сын. Она «пополнела и поширела», бросила пение и светские манеры. Дома она — полная хозяйка: диктует уклад, ревнует мужа к каждой женщине, кормит детей сама вопреки докторам. Общество считало, что Пьер «под башмаком», — но сам он чувствовал, что на жене отражается только истинно хорошее.
Глава XI
Пьер вернулся из Петербурга, куда его вызвали по делам одного общества. Наташа налетела с упрёками за задержку — и через две минуты буря прошла. В детской Пьер уже тетёшкал грудного сына, а Наташа смотрела на обоих с умилением.
Глава XII
Приезд Пьера оживляет весь дом: слуги ждут подарков, дети — игр, взрослые — лёгкости общения. Отдельно — портрет Николеньки Болконского, пятнадцатилетнего сына князя Андрея: худой, умный, болезненный мальчик, для которого Пьер — предмет восторженной любви. Николенька хочет быть не гусаром, а «учёным, умным и добрым, как Пьер». Тут же — портрет старой графини Ростовой: после смерти мужа и Пети она стала «нечаянно забытым на этом свете существом», механически ест, плачет, раскладывает пасьянс.
Глава XIII
За чаем Денисов расспрашивает Пьера о петербургских делах. Пьер увлечённо ругает Аракчеева и Голицына. Старая графиня обиженно уходит: она когда-то знала Голицына и не любит, когда «всех судят». Неловкость разряжает детский крик из другой комнаты.
Глава XIV
Мужчины переходят в кабинет, Николенька незаметно садится в углу. Пьер излагает свою идею: государь предан мистицизму, реальная власть у бессовестных людей, и честным пора объединиться — не в тайное общество, а в союз «деятельной добродетели». Николай возражает резко: тайные общества вредны, а его долг — повиноваться правительству. Финальная реплика звучит как ультиматум: «Вели мне сейчас Аракчеев идти на вас с эскадроном — ни на секунду не задумаюсь». Николенька, потрясённый, спрашивает Пьера: «А папа согласился бы с вами?» — «Я думаю, что да».
Глава XV
Перед сном Николай застаёт Марью за дневником о детях — записи о капризах, наказаниях, приёмах воспитания. Он приходит в восхищение от её вечного нравственного напряжения. Обсуждая спор с Пьером, Николай остаётся твёрд: долг и присяга выше всего. Марья мягко соглашается, но добавляет: есть обязанности ближе — семья и дети. Оставшись одна, она обещает себе любить всех, как Христос, — и на её лице выступает «выражение затаённого высокого страдания души».
Глава XVI
Наташа и Пьер разговаривают наедине — перескакивая с темы на тему, понимая друг друга без логики, одним чувством. Пьер повторяет свою главную мысль: если порочные люди составляют силу, честным надо сделать то же самое. Наташа говорит о детях, о том, что настоящее счастье — не медовый месяц, а сейчас. Пьер вспоминает Платона Каратаева: тот одобрил бы не общество, а семейную жизнь.
Финальная сцена романа. Николенька Болконский просыпается от сна: они с Пьером шли впереди войска, как герои Плутарха, но дядя Николай преградил путь — «Аракчеев велел мне, и я убью первого, кто двинется вперёд». Николенька оглянулся на Пьера — а вместо него стоял отец, князь Андрей, без образа и формы. Проснувшись, мальчик думает: «Отец одобрял меня. Я сделаю то, чем бы даже он был доволен». Открытый финал — зов нового поколения к чему-то большому.
Эпилог. Часть вторая
Вся вторая часть Эпилога — философский трактат: ни одного героя, ни одного диалога. Толстой объясняет свою теорию истории, которая стоит за всеми военными сценами романа и образом Кутузова.
Глава I
Авторское отступление. Что движет народами? Древние историки отвечали: воля Божества через правителей. Новая история отвергла этот ответ, но продолжает делать то же самое — объяснять движение миллионов волей отдельных лиц. Толстой саркастически пересказывает историю 1789–1814 годов по этой логике: Людовик дурно правил, появился «гениальный» Наполеон, который «везде побеждал, потому что был очень гениален». Без понятия о силе, движущей массами, исторический рассказ превращается в абсурд.
Глава II
Три школы историков — и каждая в тупике. Биографические историки объясняют всё волей одного героя, но расходятся, какого именно. Общие историки раскладывают власть на «составляющие» (Талейран, мадам де Сталь), однако сумма этих влияний не объясняет покорения миллионов. Историки культуры считают причиной идеи и просвещение — но из проповедей о равенстве вышла гильотина, а из проповеди любви — войны.
Глава III
Аналогия с паровозом: мужик говорит — чёрт движет; другой — колёса крутятся; третий — дым летит. Так и историки: одни видят причину в героях, другие — в действии множества людей, третьи — в идеях. Единственное понятие, способное объяснить движение народов, — сила, равная всему движению. А единственная «ручка», за которую историки могут ухватить материал, — власть.
Глава IV
Откуда берётся власть? Толстой перебирает варианты — физическая сила, нравственное превосходство, воля масс, перенесённая на правителя — и каждый отвергает. Людовики и Меттернихи были нравственно слабее своих подданных; Пугачёв тоже выражал «волю масс»? А при дворцовом перевороте двух-трёх человек — это тоже «перенесение воли народа»? Историки, применяющие теорию «общей воли», подобны ботанику, который решил, что всё растёт раздвоением, — и пальма, и гриб, и дуб.
Глава V
Аналогия со стадом: мы считаем «вожаком» то животное, которое идёт впереди, — но стоит стаду сменить направление, и «вожаком» оказывается другое. Теория перенесения воли масс — перифраза, круг: власть есть власть. Однако опыт показывает, что власть реальна. Вопрос не в том, существует ли она, а в том, являются ли приказания причиной событий. Толстой отвечает: нет. Власть — не причина, а зависимость между выражением воли и её исполнением.
Глава VI
Два условия, без которых власть непонятна. Первое — время: «Наполеон приказал поход на Россию» — это сжатие миллионов отдельных приказаний; исполнились лишь те, что совпали с реальным ходом событий. Второе — связь приказывающего с исполняющими. Образ конуса: внизу — солдаты, которые действуют; вверху — полководец, который только приказывает. Чем непосредственнее человек участвует в действии, тем меньше он приказывает, и наоборот.
Глава VII
Аналогия с бревном: люди тащат бревно, каждый кричит, куда нести. Вытащили — оказалось, как сказал один из них. Вот он и «приказал». Совокупные преступления — войны, казни — требуют оправданий: «для свободы и равенства», «для славы Франции». Эти оправдания снимают нравственную ответственность. Образ корабля и волны: перед кораблём всегда бежит струя, но не она ведёт корабль. Так и исторические лица — не причина событий, а их спутники. Движение народов производит деятельность всех людей, а не воля вождей.
Глава VIII
Если бы история имела дело только с внешними явлениями, достаточно было бы искать законы. Но человек говорит: «Я свободен». Разум находит закон необходимости, сознание ощущает свободу — и они неразрешимо противоречат друг другу. Материалисты, сводящие жизнь к мускульным движениям, подобны штукатурам, которые в усердии замазали окна и образа церкви: «с их штукатурной точки зрения, всё выходит ровно и гладко».
Глава IX
Для истории вопрос проще, чем для философии: история имеет дело не с самой волей, а с представлением о ней. Свобода и необходимость сосуществуют в каждом поступке, и их соотношение зависит от трёх вещей: связи человека с внешним миром, удалённости события во времени и понимания причин. Чем дальше от нас событие и чем яснее его причины — тем неизбежнее оно выглядит.
Глава X
Ни абсолютная свобода, ни абсолютная необходимость невозможны. Свобода невозможна, потому что человек всегда в пространстве, во времени и в цепи причин. Необходимость невозможна, потому что требует бесконечного знания всех условий. Разум выражает законы необходимости, сознание — сущность свободы. Свобода — содержание жизни, необходимость — её форма. Только вместе они дают представление о человеке.
Глава XI
Чтобы стать наукой, история должна искать законы — но свободная воля, по определению, законам не подчиняется. Выход — в аналогии с математикой: как исчисление бесконечно малых перешло от дробления к суммированию, так и история должна оставить вопрос «почему» и искать свойства, общие «бесконечно малым элементам» человеческой свободы.
Глава XII
Финальная аналогия — Коперник. Признание движения Земли уничтожило старую космографию, хотя птолемеевы миры изучали ещё долго. Так и в истории: нужно отказаться от непосредственного чувства свободы и признать зависимость от законов. Последние строки романа: необходимо «отказаться от осознаваемой свободы и признать неощущаемую нами зависимость».